...
- Nathalie! Как можешь ты говорить так, когда тело покойного еще
здесь, в доме!
Наконец, мне удалось дать понять maman, что я устала, совершенно
изнемогаю. Maman опять стала вытирать глаза платком и на прощание сказала:
- Такие испытания нам посылаются небом как предостережение. О тебе
дурно говорили последнее время, Nathalie. Теперь у тебя есть предлог
изменить свое поведение и поставить себя в обществе иначе. Как мать, даю
тебе совет воспользоваться этим.
Ах, из всего, что мне придется переживать в ближайшие дни, самое
тяжкое - это визиты родственников и знакомых, которые будут являться, чтобы
утешать и соболезновать. Но ведь "нельзя же нарушать установившиеся формы
общежития", как сказала бы по этому поводу моя мать.
Еще в тот же день
Поздно вечером приехал Модест. Я велела никого не принимать, но он
вошел почти насильно, - или Глаша не посмела не впустить его.
Модест был, видимо, взволнован, говорил много и страстно. Мне его тон
не понравился, да и я без того была замучена, и мы почти что поссорились.
Началось с того, что Модест заговорил со мною на "ты". В нашем доме мы
никогда "ты" друг другу не говорили. Я сказала Модесту, что так пользоваться
смертью - неблагородно, что в смерти всегда есть тайна, а в тайне -
святость. Потом Модест стал говорить, что теперь между нами нет более
преграды и что мы можем открыто принадлежать друг другу.
Я возразила очень резко:
- Прежде всего я хочу принадлежать самой себе. Под конец разговора
Модест, совсем забывшись, стал чуть не кричать, что теперь или никогда я
должна доказать свою любовь к нему, что он никогда не скрывал ненависти
своей к моему мужу и многое другое, столь же ребяческое. Тогда я ему прямо
напомнила, что уже поздно и что в этот день длить его визит совершенно
неуместно.
Я достаточно знаю Модеста и видела, что, прощаясь со мной, он был в
ярости. Щеки его были бледны, как у статуи, и это, в сочетании с пламенными
глазами, делало его лицо без конца красивым...